Category: животные

Про жизнь. И не только.

Он сидел на полу автобусной остановки и не хотел уже ничего. Тупо ждал. Скорее бы. Говорят, ТАМ тепло. И сытно. И не стынут так лапы. И хвост. Ох, все радуги вместе взятые, как же болит хвост. На кончике он даже почернел и отвалился, как раз там, где хватанул этот пес.
Иногда сидеть становилось совсем невмоготу, и он начинал кружить по остановке. Самым невыносимым был голод. Если бы не он, можно было бы ждать спокойно. Ну, почти. Говорят, когда замерзаешь, то уже ничего не чувствуешь, становится даже тепло и приятно. Кто говорит, те, кто уже замерз? Ох, как же хочется есть! И он снова тупо кружил по остановке, смутно надеясь...на что?
На земле лежала бумажка, обычный тетрадный листок, выпавший из чьей-то сумки. Но там, в этой сумке, этот листок лежал рядом с чем-то съестным, может, бутербродом, или сладкой булочкой, неважно. Но как пах этот сволочной листок, пах едой, и это не давало успокоиться, смириться, уйти. Он подходил к этой бумажке, обнюхивал, начинал жевать. Исписанная бумага плохая замена даже мышиному хвосту, не говоря уже про кусок мяса. Или колбасы.... Или.... На морде у него появлялось мечтательное выражение, он медитировал пару минут над слегка пожеванной бумажкой, потом у него опять стыли лапы, и он уходил в свое бесконечное кружение по остановке. Пару раз он пытался пристроиться на скамейке, там лапам было не так больно, но оттуда его сгоняла какая то тетка. У нее там, в сумке, тоже лежало что-то из съестного, и она все боялась, что "эта зараза понюхает". Он не понимал, почему он "зараза" и что страшного случится, если понюхать сумку, но в сущности, ему и на это было наплевать. Скорее бы... Забывшись, он снова шел жевать бумажку.
Самое невыносимое было глядеть на него и видеть эту бессмысленную обреченность. Меня выворачивало от его безнадежного кружения, от покорного ожидания конца. Но больше всего корежило, когда он снова принимался жевать бумажку. Так нельзя, нельзя, нельзя!
Я отворачивалась, смотрела на часы, проклинала свою несобранность, благодаря которой предыдущий автобус ушел у меня перед носом, и я теперь должна ждать следующего, в нагрузку получив.... Вот это...
- Что - ЭТО? - вкрадчиво шептало у меня в ушах. - Ах, нам неприятно видеть, как котик замерзает! Ах, какая мы тонкая натура! Ах, как мы умеем сопереживать!
- Ты сейчас про кого?! Что, три кота в доме не в счет? Тоже, между прочим, спасенных! И трое приемных детей?! Они что, мне тоже карму не поправили?! Я не могу спасти всех! Сегодня на ночь минус тридцать передают, знаешь, сколько их ночью замерзнет?! Что, на все плюнуть и идти их спасать?! Всех?! Я, конечно, порой псих отмороженный, но не настолько!
- Ну, отмороженный сейчас хвост у кота, смотри, как он им поддергивает. Болит, наверное...
Звонок был спасением от назойливого шепотка совести. Или шизофрении?!
Звонил муж.
- Привет, любовь моя. Как дела?
- Нормально.
Пауза.
- Выкладывай. Только не надо мне рассказывать, что у тебя все зашибись и ты счастлива и всем довольна. Ты же знаешь... Что случилось?
Да, я знала. От него было бесполезно скрывать что бы то ни было, он читал меня, как раскрытую книгу. С очень крупным шрифтом. Иногда было даже не по себе от такой...моей прозрачности ему. Утешало то, что так же верно было и обратное, то, что он тоже для меня был весь, как на ладони. Почти.
- Тут кот. Он замерзает. Он пустую бумажку жует, представляешь?!
- Алла, сегодня ночью минус тридцать. Знаешь, сколько их замерзнет? Что, спать не будешь, пойдешь их всех искать? Давай, откроем кошачий приют. Про детский семейный дом придется забыть, нам же котов разместить надо будет где-то.... Про уже живущих в доме трех котов в доме тебе напоминать бесполезно, я так понимаю?
Я изо всех сил старалась не разреветься.
- Я знаю про других, я уже со своей совестью поговорила. Но другие, они абстрактные, я их не знаю. А этот...  Он у меня перед глазами, еще живой, хотя сам уже не верит в это, он бумажку жует... Я не могу стоять и смотреть, как он умирает. И умирает не потому, что болен, или ранен, а просто потому, что никому не нужен!
Муж немного помолчал, потом произнес те самые слова, в которых я и не сомневалась, но которые  мне так нужно было услышать. Снова.
- Ты знаешь, что делать. До скорого, любовь моя...
Не дожидаясь, пока муж закончит  разговор, я уже дала отбой и лихорадочно набирала домашний номер.
- Марин, Света? Кто там дома? Девчонки, оденьтесь, возьмите кошачью корзинку, и бегите на остановку. Тут кот сидит, его надо забрать. Рыжий такой. Тащите его домой, только много не кормите, а то ему плохо будет, дайте только  теплого молока немного, чтоб согрелся. И наших бандитов закройте, чтоб они его не обижали. Он сейчас за себя постоять не сможет! Все, пока, мой автобус. И побыстрее там!
На меня смотрели, как на дуру, пока я свои указания в телефон орала. Да наплевать, пусть смотрят. Дура так дура. Телефон зазвонил опять.
-Всё, мам, мы дома. И кот с нами. Мам, он тааааакой красивый! И большуший! Мам, он молоко не выпил, а всосал, и теперь сидит, и явно соображает, было ли оно или ему привиделось. Вид у него....такой, недоуменный...
Вид да, он у него на всю жизнь такой останется. Вечное недоумение на морде - кто я? где я? куда попал?
Не успела договорить с девчонками, снова звонок. Муж.
- Ну, кот уже дома? Покормили? Много только не давайте, а то с голодухи лапы склеит.
- А ты откуда знаешь? Домой, что ль позвонил?
- Зачем мне домой звонить. Я, дорогая моя, тебя знаю. Леньке не забудь позвонить, и скажи мелким, чтоб кота на карантин посадили. Мало ли.... Их всех потом лечить у меня шкура облезет, одного-то все ж дешевле.
Леонид - это наш домашний доктор. Ну, не совсем наш, он вообще-то ветеринар, но если приходится, всю семью пользует.
- Молодой кот, здоровый. Только изголодавшийся. И хвост у него... Имеет место быть значительное поверхностное обморожение в районе травмы... А сама травма нанесена тупыми твёрдыми предметами, предположительно собачьими зубами. 
Иногда Леня изъясняется очень заковыристо. Но ему можно. Он - зам самого Господа Бога по ветеринарии, и вели он ходить на голове, чтоб собачка выжила, все встанут и пойдут на голове. Собачку-то жалко. Ну, или там котика.
Кот прожил у нас года три. Или четыре. Я и не помню. И всегда у него на морде было это вечное выражение недоумения - я что, уже умер? я уже в раю? и что, вот ЭТО - рай?!
Я звала его Велосипедом, за худобу, сокращённо - Великом. Он так и не смог растолстеть, хотя жрал всегда как не в себя.
Дочь звала Троллейбусом, за огромные длинные уши. Ну, в обиходе, соответственно, Тралик.
Зять звал его Роджером, так как кот был очень похож на своего тёзку из мультика.
Дети звали его Рыжиком, за соответствующий окрас.
Муж... Муж его никак не звал. Впрочем, и остальных котов тоже. Страстный собачник, он котов не очень любил. Как-то он стыдливо признался мне, что до знакомства со мной самое близкое общение с котами у него было, когда он бросил петарду в кошачью свадьбу, так они его достали своими воплями по ночам. Тем не менее, все наши коты плевать хотели на его нелюбовь к ним, и приходили спать у него на коленях, или на руках, или на спине. И он их покорно терпел, не стряхивал, а почему, и сам не знал.
Роджер-Тралик-Велик-Рыжик-Эйтыбрысьотсюда отличался, помимо специфического выражения на морде, крайне покладистым характером. Вот прям - где поклали, там лежу. И если чего сверху наклали, в смысле положили, тоже пофигу. Что неясного, я сплю. Особенно он любил спать на крыше любой машины, припаркованной у нашего дома больше, чем на пять минут. Марка, цвет машины значения не имели. Как и пора года. Ему там сладко спалось что летом, когда крыша нагревалась до состояния "можно жарить яйца", что зимой, когда те самые недожаренные летней порой яйца грозились намертво примерзнуть к ледяному металлу крыши. Все пофигу.
Он ухитрился сразу же подружиться с остальной хвостатой бригадой, с полным ее составом. А он, этот состав, был настолько разношерстный, и в прямом, и в переносносном смысле, что наверное, только кот, искренне убежденный, что уже пребывает на том свете, мог так легко  смириться с несовершенством этого.
Нам казалось, что он был у нас всегда. И будет тоже....
Единственное, что он не переносил, это докторов. И лечения. Неприкосновенность своей тощей задницы отстаивал до последнего. Как знал....
- Алла, ты все сама правильно поняла, потому меня и вызвала. - угрюмо закончил осмотр Леня.
- И что, не будем даже пробовать?
- Ты уже пробовала. С той кошкой, помнишь? И с британцем тоже. На сколько ты их мучения продлила? Но они хоть давались лечиться, а этот... Что, на каждый укол наркоз давать будем? Да я и давал бы, был бы смысл. Но не сейчас.
Самое обидное и мучительное было сознавать Ленькину правоту. Мы очень давно знакомы, и я знала, что если есть хоть малейший шанс спасти животное, Леня будет биться до последнего. Но... Спасти, а не продлить агонию. Тут он был безжалостен. К хозяевам, не животным. Животных он жалел, потому и старался не мучить. Лечить - да. Что, больно тебе, потерпишь, скотина. Но если зверь безнадежен...
До ломоты в зубах стыдно сейчас осозновать, сколькими кошачьими страданиями оплачена моя нынешняя сознательность.

Мне не удалось совсем прогнать от него смерть, да и кому это под силу?! Но мне удалось.... Перевести ее на другой уровень, что ли. Оказывается, это так важно, как и где мы умираем.... Даже котам.
Он дважды умирал рядом со мной. Так получилось.  И насколько это было по разному.
Первый раз это была смерть от одиночества, от ненужности, от брошенности. От невыносимой боли в покусанном и отмороженном хвосте и примерзающих к снегу лапах. В голоде, в холоде, в грязи автобусной остановки.
Второй раз.... Хотелось написать - дома, окруженный плачущими домочадцами, но зачем врать. Да, дома, рядом со мной. Я гладила его шерстку, пока он засыпал, и вышла из комнаты, что б не видеть второго укола. Смертельного.
Было так больно... От потери, от непоправимости, от бессилия.
Но видит Бог, если бы это пришлось сделать снова, я бы сделала. Я бы снова велела детям принести его с остановки, где он замерзал, я бы снова подтирала за ним лужи, пока он, уличный кот, учился пользоваться кошачьим туалетом, я бы снова с ним сидела, и гладила рыжую шерстку, зная, что через минуту он умрет.
Потому что я - человек. Мне Господь дал ужасающую своей мощью способность выбора. Пройти мимо или спасти. Быть равнодушной или принять участие. Жить на полную силу.... Или не жить. Даже не умирая. Просто не быть этой сумашедшей дурой, которая тащит в дом все, что к жизни плохо приколочено. Дети, собаки, коты, цветы...
Предпочитаю ЖИТЬ. Это такой кайф!